Люди и фантомы

Об этом нетрудно догадаться, как только видишь на сцене суженное старинными, винтажными панелями пространство жилища закоренелого холостяка Подколесина и, самое главное, центр его мироздания — многоуважаемый шкаф, створки которого служат дверьми во внешний мир, а межстеночное пространство — пристанищем, убежищем Ивана Кузьмича. Вот вам и готовый образ — человек-черепаха, человек в футляре. Такого попробуй жени! Любопытная деталь — вся материальная часть спектакля должна очень понравиться любителям антиквариата. Трудно поверить, что и панели с открывающимися в них окнами — потусторонними измерениями, и раек, при помощи которого сваха Фекла иллюстрирует приданое невесты, — не реальный винтаж, а вещи, изготовленные в мастерских театра. Впрочем, что до шкафа — он действительно доисторический, купленный специально для постановки. В целом, среда действия оставляет впечатление такой, которую обживали лет двести, — то есть у спектакля есть неповторимый образ мещанско-чиновного Петербурга, о котором писал Гоголь!

Ну а фантастический реализм Петербурга и Гоголя визуализирует в постановке инфернальный Нос, нагло разгуливающий по Невскому проспекту, и Птица-Гоголь (самоотверженный актер Виталий Бурлеев, лица которого за весь спектакль зритель так и не увидит, поскольку актер упакован в ростовой костюм с клювом, подозрительно похожим на хрестоматийный профиль классика). Хлопая крыльями, Птица-Гоголь отбивает «кастаньетами» дорожный ритм брички, везущей Подколесина и Кочкарева на смотрины к купеческой дочери, или озвучивает рысцу коня, несущего седока по заснеженной перине дороги. А уже в следующей картине этот снежный покров становится обыкновенной периной, в которой, будто рыбу в воде, ловит Кочкарев — ловец душ человеческих — Подколесина и сваху. А вот третьей градацией фантастического оказались в спектакле носатые исполины, которые угодливо «подставят» Подколесину окошко, куда он в последний момент выпрыгнет из своей брачной жизни! Думаю, что такие широкие ассоциации с миром Гоголя в «Женитьбе» — не случайны. Как не случаен тут настойчиво повторяемый гиперболизированный нос — фаллический символ — ведь ситуации пьесы часто оказываются на грани непристойности, и сватовство к Агафье оптом сразу четырех мужчин как минимум пикантно.

В основе спектакля — принцип: нормальная жизнь его героев играется в «живом» плане, а демоны шалящего подсознания — в кукольном, фантомном. Как сразу четыре фантома черных фраков со свадебными букетами вместо голов (пластика Инны Фальковой) или как чурбан‑манекен в подвенечной фате и «пошлых розочках» — мещанская мечта Агафьи Тихоновны. Если вдуматься, зловещий театр кукол в спектакле — на метафорическом уровне. Именно такой предстает в «Женитьбе» ее главная героиня: «куклой», манипулируемой с одной стороны практичной и битой жизнью Феклой с недобрым бульдожьим взглядом, а с другой — постоянно строчащей на машинке и пеленающей племянницу в фату-саван теткой.

Оксана Дмитриева смело разредила монолог Агафьи о достоинствах женихов и о великой трудности — выборе — «брачными заклинаниями» над тазиком для бритья Феклы-брадобрея и репликами-самохарактеристиками каждого из «намылившихся» женихов. Фантастичность происходящего объясняется сном Агафьи, ведь только во сне в ответ на вздохи купеческой невесты «вот бы к носу Никанора Ивановича приставить уши Ивана Павловича…» сваха рискнула бы решительной бритвой «отрезать» ухо, нос, губы и — в этот миг зал просто замирает в предчувствии, что именно будет отрезано на реплику «чуть-чуть развязности Балтазара Балтазаровича»! И таких театральных мистификаций, пускай далеких по букве от ремарок пьесы, зато гоголевских по духу — в спектакле предостаточно!

Если суженный, гламурно-сувенирный мирок главной героини спектакля отражен в кукольной фигурке из свахиного райка, то женихи впервые предстают в теневом театре. В «живом» же плане особенно достойны быть отмеченными Жевакин — Александр Маркин и Яичница — Владимир Горбунов. Образ отставного моряка Жевакина «сел» на А. Маркина как тот мундир, который его герой перелицевал после двадцатилетнего ношения, и вот он снова — как новый, как родной! Для корифея труппы Владимира Горбунова данная работа стала долгожданной и первой с О. Дмитриевой. И тем приятней, что созданный им образ — несомненная, может быть, самая бесспорная удача ансамбля. Сколько неловкости, сколько досадного замешательства в заминке Ивана Павловича назвать обществу свою фамилию… Яичница. Актер нюансированно передал психологию человека, который стерпелся со своей неловкостью длиною во всю жизнь. Роскошна тембрально-интонационная партитура образа — от нечленораздельного бурчания и ворчания чиновника себе под нос до степенных реплик благонадежного гражданина. Попутно отмечу, что, уже традиционно для режиссерской манеры О. Дмитриевой, актеры, кроме своих основных ролей, постоянно выполняют массу незаметной для зрителя, но необходимой на сцене технически-ансамблевой работы.

Атмосферу «Женитьбы» чудесно дополняют свет в постановке Д. Прасолова и музыкальная партитура, сложенная звукорежиссером П. Польщиковым из «Гоголь-сюиты» А. Шнитке. Впрочем, в театре кукол актеры натренированы работать не под фонограмму, а вживую — потому вызывает восхищение та ловкость, с которой гротесковая пара О. Мохленко (сваха Фекла) и А. Озерова (тетка Агафьи — Арина Пантелеймоновна) «лабает» те самые темы Шнитке в четыре руки на двух аккордеонах. Так высокая музыкальная ирония и мистификация классика советской музыки «пикирует» в прозу жизни Подколесина, усомнившегося в радостях супружеской жизни с Ага-Га-Га-фией, чей «рафинадно» белый профиль в одночасье пугает жениха сходством с гусыней. Ведь Подколесин у Дмитриевой не простак, не тюфяк — ни то ни се, а личность гордая — про таких говорят, цены себе не сложит. Неслучайно проинтонировать его тему в спектакле режиссер поручила актерам тонкой душевной организации Г. Гуриненко и Б. Книженко. Отмечу, что в этом тоже «чеховский» акцент «Женитьбы», ведь Г. Гуриненко уже несколько лет резонансно играет в «Простых историях Антона Чехова» Коврина. А этого необыкновенного героя заела и свела с ума именно семейная рутина. Традиционно противостоит нерешительному Подколесину «буря и натиск» — приятель Кочкарев. В исполнении Вячеслава Гиндина он предсказуемо для этого актера легок и обаятелен, но вместе с тем и неожидан. Как неожиданно его впадание в мечтательный ступор «на часах» в доме Подколесина, чтоб затем тем ярче спохватиться: «Ну что ты там возишься? Сколько можно собираться!» Как удивительна его почти отцовская нежность к Агафье Тихоновне (Наталья Гранковская), которую Кочкарев уговаривает, укачивая на коленях, а она, разомлев от мужского внимания, так доверчиво к нему льнет, разметав на плече Кочкарева льняные косички с алым в тон губок бантиком и обхватив его детскими ручонками, будто свою надежду! В Агафье Н. Гранковской в целом сразу подкупают мечтательные, счастливые, полные радужных надежд глаза обреченной на разбитое сердце барышни… Потому-то так трагикомично и трогательно звучит в ее исполнении скандальная реплика — женихам: «Пошли вон, дураки! Пожалуйста…».

* * *

В новом спектакле пока еще не все пазлы подогнаны, как это, верю, будет со временем. Досадно видеть, как кое-где актеры, не имеющие опыта в создании столь объемных образов в «живом» плане, еще штампованно интонируют текст, «хлопочут» лицом и прибегают к расхожим ситуационным жестам. Уверена, путь театра кукол им. В. Афанасьева — иной, путь современного европейского театра анимации, где жизнеподобие заменяется динамичным сочетанием предметной, интонационной и пластической метафор, где царят игра, гротеск и фантазия.